Чем закончилось путешествие студента, решившего перебраться в США через океан на лодке

Пару месяцев назад мы писали о русском студенте Алексее Неугодове, который решил пересечь океан на лодке, чтобы попасть в Америку и стать учёным. В комментариях все предрекали ему грандиозный провал и вообще советовали обратиться к врачам. Его путешествие действительно закончилось раньше, чем планировалось — лодку разбило волнами во время тайфуна в Японском море. Теперь он собирается в новое, подготовленное и продуманное путешествие через океан, а пока выкладывает на странице во «ВКонтакте» отчёт из своего безумного трипа. Мы публикуем его путевой дневник, в котором он рассказывает, как потерял лодку в шторме, о жизни на необитаемом острове и стойкости российского паспорта.

Был сильный ветер, я был в маленькой бухте, которую сделали местные жители за три миллиона рублей. Она была сложена из огромных острых камней, и меня понесло на них. Я пытался сначала грести, вставляя весла в уключины, но они вылетали.

Кто-то орал какие-то указания, кто-то ржал. Единственный, кто пытался помочь оттолкнуть лодку от берега, был одноглазый зек. Лодка быстро наполнилась водой, она была сильно нагружена и скрежетала об камни. Я отталкивался веслом, грёб, как на каноэ, в итоге она встала в 50 метрах от места выхода, с трёмя дырами с ладонь её держали два уцелевших гермоотсека. Я сел без сил на камни. Подошли отправители со словами поддержки. Первый сказал: «Не ожидал я, что так быстро всё кончится». Подошёл второй: «Совет тебе — езжай обратно в Москву. Если ты даже отсюда выйти не смог». Третий: «Надо звать докторов. Ты их пациент. Ты покойник! Ты ни хрена не соображаешь, Алёша!» Я лег спать измученный.

Неделю жил на продуваемых камнях. Июнь во Владивостоке — это как октябрь в Москве. Дожди, дожди и ветер. Я отравился. После этого я наливал в термосы только кипяток, чтобы еда в них не тухла. Кроме того, нельзя есть еду, подмоченную в морской воде, если у вас ослаблен иммунитет. В ней, несмотря на соль, куча микробов.

Дожди были адом. Пока я мокрый в мокром спальнике отлеживался, борясь с хворью, у меня своровали весь мой клей и я потерял шверт для лодки. С солнцем я воспрянул духом, кончился многодневный дождь, и я начал пилить болгаркой борт старого судна, валявшегося неподалёку. Я вырезал заплатки, материал был что надо — лёгкий, прочный, водоустойчивый, армированный стекловолокном. Оставалось найти клей. От собранных 200 тысяч я избавился качественно, у меня не было ни копейки. Я взял гитару и поехал в центр. Пел непрерывно три дня, заработал деньги и купил клей.

Всё было готово. Склеено. Вещи были уложены в лодку.

— Эй, студент! Пойдём жахнем!

Я был сильно голоден, и я знал, что за этим предложением кроется, кроме вонючего спирта. Королевская селёдка! Моя печень после отравлений и длительного поста (я сидел на мюсли) работала как часы. Сколько раз меня вынуждали поднимать стакан, я не считал, но я съел всю закуску и в здравом уме унёс ноги тогда, когда все остальные уже были в хлам.

— А Вова Бойко белый человек, 3ве вышки!

— Слышь, Беспонтовый, а сколько у нас с тобой высших образований?

— Порядка семисот, если не считать зоны.

Итак, я выплыл (ну хорошо, вышел, а то меня ругают моряки) 25 июня. Сначала я грёб неравномерно то правой, то левой рукой, потому что выворачивал из крошечной бухты. Южный ветер забил меня вглубь залива, хоть я и пытался галсами идти в противоположную сторону. В какой-то момент из щели в моей лодке, куда должен вставляться шверт, начала хлестать вода. Она изменила цвет вокруг лодки, по бокам кормы пошли барашки. Сначала я не понял, что происходит. Это была мель. Хорошо, что перо руля было неплотно затянуто, оно просто выкрутилось наверх и не сломалось (уже не первый раз, хорошо, когда на твоей лодке везде есть защита от дурака). И тут я сразу обратил внимание на цифры на моей генштабовской карте — здесь была глубина 0,2. Я дождался, когда меня сдует в камыши, и лёг спать в лодке под сильным ветром, загородившись от него сложенным парусом.

Лодкой я управлял по принципу «если что-то идёт не так, надо за что-нибудь потянуть». Я даже не пытался вспоминать то, что я мельком видел в книжках. Только что в интернете я посмотрел, что то, как я шёл, называется галфвинд. У меня презрение ко всяким специальным словам, я всегда стараюсь обходиться минимумом умных терминов, которыми специалисты часто злоупотребляют и пытаются загородиться от остального мира. Это был велосипед, а, как известно, чтобы научиться на нём ездить, надо просто взять и поехать на нём. Я люблю и боготворю теорию, но математика и теория здесь была ни к чему — с управлением лодкой прекрасно справлялись животные инстинкты.

Я экспериментировал и играл со всем, чем можно. Перебрасывал себя то на один борт, то на другой, садился на руль. Развивал достаточно приличную скорость, идя вдоль относительно крупных волн мимо острова Речного. Я играл стакселем, но всё-таки полностью без руля обходиться не получалось. Крен порой достигал 30 градусов, и я свешивался далеко за борт, чтобы лодка не перевернулась, когда были сильные порывы. То, что у моей лодки широкие борта, совсем не значило, что через них при крене захлёстывала вода. Да, она захлёстывала, но только когда лодка чуть не опрокидывалась, и чуть-чуть совсем. В основном вода хлестала через колодец (отверстие для шверта), когда лодка плашмя дном ударялась о волну, и я её успевал выкачивать насосом. Меньше чем за час лодка прошла семь морских миль, вода бурлила сзади и вдоль бортов, как будто я иду под мотором. Так что хоть к вечеру я и оказался под дождём в каком-то вонючем болоте, но лёг спать в прекрасном расположении духа.

Итак, дул устойчивый южный ветер, и мне надо было как-то против него двигаться. Я начал выгребать из камышей. Три часа я рвал. Преодолел 200 метров, натёр мозоли и устал. Вылез из лодки, воды по колено (я ведь был на мели, маленькая осадка моей лодки позволяла там ей находиться). Тогда меня наконец осенило, и я пошел «по воде» и потянул лодку веревочкой за собой. Дно там мягкое, глинистое. К концу дня воды было уже по грудь, дно стало каменистым, я уже шёл в гидрокостюме. Допешеходил до пирса. Там я впервые после отправления увидел людей. До этого единственным напоминанием о цивилизации был грохот истребителей, которые кружат над Владивостоком постоянно.

Я проснулся, надел кожаные перчатки и погрёб к пирсу, договорился с беззубым капитаном (все мужики, которые не ставят протезы, по опыту, хорошие люди) о том, что он подбросит меня до Владивостока (возьмёт на буксир), а дальше я сам обойду город на вёслах и выгребу наконец из Амурского залива. Под парусом, под постоянным южным ветром это было невозможно сделать. Я всегда опаздываю, и здесь я также не изменил себе. Катер завёлся перед моим носом, развернулся и уплыл без меня. И тут я обнаружил, что меня больше не сносит южным ветром на север: этот дурацкий ветер стих. Редкий момент. Во Владивостоке муссонный климат, это значит, что здесь всё лето ветер дует с моря на сушу, всю зиму — с суши на море. И южный муссон не утихал весь июнь, он дул и днём, и ночью. Но настал благословенный штиль, и я вдохновенно грёб до обеда, светило солнце.

Я три дня жмакал паспорт в морской воде, и после этого только вокруг моего изображения на фотке возник розовый нимб страстотерпца. И больше никаких дефектов.

После затяжных дождей солнце меня разморило, и меня радовало то, что я наконец-то научился грести — я подлавливал волны веслами и ударял ими по воде тогда, когда нужно. Берег был совсем рядом, у меня выпало и уплыло весло — появился хороший предлог искупаться. Я закрепил камеру на лодке и сплавал за ним. Мыс Песчаный был совсем рядом — я уже праздновал победу и развалился под солнцем в лодке, сняв одежду и перестав грести. И тут налетел шквал. Меня просто начало пылесосить. Без малейшего перерыва ветер дул и дул, откуда-то возникли облака. И самое страшное — меня относило обратно на север. Я греб как сумасшедший, но вода превратилась в бетон — ровно такое было ощущение, когда я погружал в неё весла. Я даже не смотрел в сторону берега, я знал, что я не приближаюсь к нему. Тогда я начал осуществлять запасной план по организованному отступлению: поднимать паруса. Надо было как можно быстрее пристать хоть куда-то, чтобы не уничтожился плод моих стараний и я не оказался опять на мысе Угольном.

Шкоты (верёвки, которыми регулируются паруса) при сильном ветре, если их отпустить, превращаются в живых сумасшедших змей, которые запутываются за секунду в клубок и очень больно стегают. Парус в это время полощет как сатана. После многочасовой гребли все ресурсы моего организма были в мышцах. В тот момент мне предстояло перенаправить их в голову: идти под парусом — это прежде всего интеллектуальная нагрузка, хоть и надо держать в каждой руке по две верёвки и держать голой пяткой пятый конец. Паруса я даже не поставил, а вздёрнул — настолько я спешил. При этом сверху запутались верёвки (фалы), это никак не влияло на управление, но сказалось тогда, когда я захотел убрать грот. Ветер задул с такой силой, что лодку начало переворачивать, и надо было срочно уменьшить парусность. Парус не убирался. Я закричал от страха самому себе: «Убирай его на ***!» — и принялся хватать его и дёргать руками вниз.

Мне не удалось опустить главный парус (грот), вода уже перехлёстывала через правый борт. При сильном ветре идут под одним стакселем, можно зарифить или убрать грот, при очень сильном можно убрать все паруса, и ветер всё равно будет толкать лодку, она не потеряет управление. Я бросил попытки убрать грот и прыгнул со шкотами в руках на левый борт, свесившись за него больше чем на половину (ногами я держался за насос). Ширина моей лодки делает её устойчивой, плюс все мешки, 30 литров бензина и 150 литров воды были прочно закреплены и равномерно распределены по всей лодке, так, что они не поехали к правому борту, а помогали мне откренивать её, когда паруса уже стали касаться воды. Всё это вместе с моими стараниями предотвратило опрокидывание, и я вернулся в уже родные вонючие камыши. Камыши — это очень хорошо. Они мягкие, и за лодку можно не беспокоиться. Я загородился от ветра и дождя серым чехлом для лодки и заснул, плюнув на грот и закрутив стаксель вокруг форштага. Ночью у меня было ощущение, что мои руки отрываются от моих плеч, болели мышцы.

Я проснулся, была привычная морось. Оделся потеплее — куртка, двое штанов, сверху гидрокостюм, шапка-ушанка — и потащил, как раньше, за верёвку свою лодку. Глубина начала расти, я умудрился застегнуть тугую герметичную молнию у себя на спине, а поверх неё еще одну. Вода была по грудь, я отталкивался от дна мысками. К обеду я всё-таки перешёл бухту Песчаную. Всё время, что я шёл, крепкий ветер дул мне в лицо и веревка, за которую я тащил лодку, имела ощутимое натяжение. Берег, до которого я добрался, укрывал меня, и я мог отдохнуть от ветра, при котором +15 ощущались как ноль градусов. Я не стал делать горячее, просто смешал мюсли с водой и гейнером (протеином), закусил сушёной морской капустой и погрёб вдоль берега на восток, по направлению к мысу Песчаный, от которого вчера меня отделяла лишь сотня метров.

Весь следующий день я посвятил попыткам просушить одежду. Я забыл уже давно усвоенную истину — когда начинаешь заниматься костром во влажную погоду, то больше энергии тратишь на его разведение, чем получаешь от него потом. Я растянул между деревьями на расстоянии двух метров от земли тент от дождя и разжёг под ним три костра. Между кострами и тентом развесил все вещи. Узнал у людей прогноз погоды.

Я понял, что мне надо отправляться на веслах в ночь — будет штиль. Я собрал мокрые прокопчённые вещи и с темнотой отправился. В час ночи обогнул мыс Песчаный, и течение стало помогать мне (до этого оно, как и ветер, мешало). Днём по прогнозу должен был задуть южный ветер, и я должен был успеть добраться до острова Русского или хотя бы до Эгершельда. В три часа ночи я был на середине Амурского залива. Тишина. Луна. Волн нет. Но мне некогда было любоваться, я не укладывался в ночь. Я устал. На рассвете море начало дымиться, была фантастическая красота.

Я не знаю, какие радары способны заметить мою лодку, но, кажется, ввиду того что на ней практически не было металла, она для них невидима. Из огромной красной от восходящего солнца тучи, которая лежала на воде, вылетел катер и с рёвом пронесся мимо меня. Человек, который стоял у его руля, удивлённо на меня оглянулся: я на веслах пересекал оживлённые судоходные пути. И при этом меня плотной пеленой окутал туман. Я знал, где я нахожусь, и греб по навигатору в верном направлении, но мне было не по себе от ощущения того, что меня может раздавить какое-нибудь судно.

Туман рассеялся, и мне открылась панорама на остров Русский, мосты и Владивосток. Я шёл на юг и пытался понять, где кончается остров, и найти пролив, ведущий в Японское море. У меня не было карты этих мест (её растворило в пакете, который я считал недосягаемым для воды). Вместе с ней в третий раз замочило паспорт — я восхищаюсь стойкостью российского паспорта. Я три дня (а перед этим ещё два раза с промежуточными сушками) жмакал его в морской воде (это не просто вода плюс поваренная соль, это суп из самых различных ядрёных веществ, в котором растворяется всё), и после этого только вокруг моего изображения на фотке возник розовый нимб страстотерпца. И больше никаких дефектов.

Погода была идеальна для хождения на парусах. Я упивался управлением лодкой. Я без шверта мог идти практически в любую сторону, куда хочу. Да, хоть у меня и была конкретная цель — город Находка, но это было ощущение вседозволенности. Огромное количество запасов — никакого мотора, ресурс и топливо для которого ограничены, — было ощущение, что я, затратив некоторое время, могу попасть в любую точку на земном шаре, где есть море. И солнце, грело солнце. Я вернулся в пролив Старка. Я по опыту знал, что выступающий скалистый мыс означает далеко идущий шлейф из камней впереди него, и виртуозно обошёл их, насмешливо смотря на них через прозрачную лазурную воду. Мимо буёв полетели катера, это означало, что они наоборот обозначают безопасный путь. Так что я вошёл в пролив Старка, и, уже практически наблюдая Бостон на горизонте, на всех парусах устремился в его сторону, в сторону Уссурийского залива и открытого Японского моря.

Я хотел соорудить волноотбойник на носу и привести всё в порядок, прежде чем выходить в открытое море. На необитаемом острове, которых здесь было полно, можно было спокойно подготовиться, не ловя на себе взгляды зевак и не опасаясь за сохранность имущества. Я решил пристать к песчаному берегу, но там оказалась военная база, поэтому я развернулся и направился на остров Шкота.

Там, в небольшой бухте, я попытался пришвартоваться. Берег состоял из больших круглых валунов, и решительно не к чему было привязать лодку так, чтобы она не билась о камни. Надо было спешить — лодку прибоем уже начало наносить на валуны. Я спрыгнул в воду, попытался положить между берегом и камнями вёсла и черенки от лопат, но прибой был сильный, и лодку всё равно долбило о камни. Я встал между ней и камнями и руками держал её на расстоянии от них; судорожно думал, что предпринять. Вода была очень холодная, я был без гидрокостюма. Рывок, который я осуществил в последние 18 часов, так воодушевил меня, что я не думал, что со швартовкой могут возникнуть какие-то проблемы. Кроме того, после ночной гребли я, вероятно, плохо соображал. Я насажал себе в пятки иглы от морских ежей, промёрз (вода в море ещё не прогрелась так, как она прогревается в речках и озерах), руками вытолкал лодку из бухты и поставил паруса. Я шёл на юг прочь от острова. Опасность была позади, как и мои вёсла.

Не найдя подходящего для швартовки места, я планировал ночёвку в море. Чтобы сон был спокойным, мне надо было убраться подальше от берегов — настроения ночью вязать узлы в ледяной воде у меня не было. Отовсюду доносился грохот. Прибой, истребители и дальняя гроза издавали абсолютно одинаковые звуки. Меня не удивишь фигурами высшего пилотажа, «сушками» и «мигами»: Старая Купавна, откуда я родом, находится между Звёздным городком и Жуковским. Но в тот момент скалы, чистейшая лазурная вода и самолёты создавали какой-то сюрреализм. Два истребителя, почти касаясь друг друга крыльями, пролетели прямо над моей мачтой, настолько низко, что я мог различить летчиков в кабинах. Бушприт моей лодки скрипнул: она явно гордилась, что удостоилась такой чести, ведь на мили вокруг неё не было ничего примечательного — только скалы, чайки и море. Она чванливо наполнила свои паруса ветром, и мы пошли прочь от островов.

Я спал и на бетонных, и на железных, и на асбестовых трубах всех диаметров, на лестницах всех типов и размеров, на земле и под землей, на деревьях и под деревьями, в любых положениях и под любым наклоном. Но на море я не ночевал никогда.

Сейчас я был на значительном удалении от берега. Несмотря на ночь, вдали гудели суда. И, что я уже успел к тому времени заметить, моя лодка совершенно не терпела, когда я бросал управление ею. Бесполезно было привязывать, фиксировать руль, наматывать шкоты на утки. Она очень маленькая, чувствительная. Отвлечься от её руля было то же, что снять руки с руля, когда едешь на велосипеде.