Самая важная в моей жизни поездка. Часть шестая. Хатынь. Святыня национальной памяти.
Внимание! Статья содержит тяжёлую информацию о Второй Мировой войне! Не рекомендуется для прочтения беременным и впечатлительным!
Первая наша экскурсия была в Хатынь. Я так ещё дома разложила – мы начнём со скорбных страниц истории, потом пойдём к средневековью, потом к крестьянскому быту двух последних веков и закончим современным чудом инженерной мысли.
Хатынь. Название, знакомое с первого класса школы. Тогда, в советское время, никто не беспокоился о нашей хрупкой психике. Учителя не боялись нанести деТкам психологическую травму, рассказывая о войне «всякие ужасти». Нас учили любить Родину, уважать труд. Нам объясняли, что такое — предательство, измена Родине. Я и сейчас не могу воспринимать слово «измена» в другом контексте. Предательство дружбы, предательство любви – это понимаю. А «измена», когда втихаря к соседу, пока муж с работы не вернулся… Это не измена. Это бытовое л я д с т в о. Изменить можно только Родине.
Я не знаю, что может быть страшнее. Когда своё становится чужим, а чужое – своим. Когда осенью ты поджигаешь поле с созревшими хлебами, что засеял весной. Когда рубишь лес, где с батькой охотился на глухаря, чтобы проложить там узкоколейку, по которой поедет поезд, увозя твоих соседей в концентрационный лагерь. Когда ты поставишь на краю оврага своих односельчан — и нацелишь на них пулемёт… Таким страшным примером измене Родины стала белорусская деревня Хатынь, куда мы приехали 4 августа 2017 года.
Наверное, я всю жизнь хотела приехать сюда. С тех пор, как узнала. Прийти и поклониться, разделить эту скорбь, эту неутихающую боль. Ощутить неподъёмную цену Великой Победы. Унести с собой маленький огонёк памяти белорусского народа. Моего народа! Это ведь всегда во мне было, генетически, я знала: однажды приеду в Хатынь. Я ещё в России приготовилась. Ленточки георгиевские взяла, нашла хорошую обзорную статью для Даны и документальный фильм. Оставила её в день просмотра одну, чтобы не стыдясь ничьёго присутствия, она могла подумать, поплакать. Мы ехали, зная, куда едем.
Накануне купили гвоздички, волновались, как простоят ночь, август выдался жарким. Берегли их в дороге, боялись сломать. Но от Минска до Хатыни близко, примерно шестьдесят километров.
Экскурсовод наш, Елена Наумовна, рассказывала о советской Белоруссии, о страшных годах оккупации, о партизанском движении, о подвигах, о героях, которым в те дни становился почти каждый.
Вот поворот с Витебской трассы к Мемориалу. Каждый из пяти километров дороги отмечен номерным столбиком. Елена Наумовна просит нас хранить молчание эти пять километров пути. Это традиция. Мы едем молча, в сильном волнении. Случайные туристы не стремятся в Хатынь. Это не развлекательное мероприятие. И если прежде ты не понимал войну, спорил, приводил «веские доказательства», говорил о подтасовке фактов, то, побывав в Хатыни, ты всё поймёшь.
Это самое посещаемое место в Беларуси. Сюда едут со всех уголков мира. Побывали здесь и ветераны Вермахта. В знак покаяния они прошли пешком эти пять километров от трассы до мемориала. Тяжело дыша, шаркая ногами и постукивая палочками, они шагали по этой земле, зная, что у таких преступлений нет сроков давности. Их не загладить, не смыть, не исправить. И спустя семьдесят четыре года боль сожжённых белорусских деревень остаётся в сердце каждого, кто посетил Хатынь.
22 марта 1943 года фашисты уничтожили деревню Хатынь со всеми ее жителями, а также превратили в руины 209 городов и городских поселков, 9 200 сел и деревень. А всего от рук немецких захватчиков на территории Белоруссии пало 2 230 000 советских граждан. Это никогда не будет забыто!
Нас встречают страшные цифры, отлитые в бетоне на входе в огромный комплекс. Когда-то здесь начиналась Хатынь, огороженная, как и все малые вёски, плетнём с воротцами, через которые выгоняли пастись в поле коров, проезжали телеги. Вокруг тишина. Слышится лишь пение птиц и шелест ветра. Жарко, но сердце цепенеет от ужаса свершившегося на этой земле.
Семьдесят четыре года назад оккупированную территорию здесь контролировал 118-й полицейский батальон, базировавшийся в местечке Плещеницы. Немцев в нём было около ста человек и около двухсот составляли привлечённые с Западной Украины полицаи. Служил там некий гауптман Ганс Вёльке. И 22 марта 1943 года он ехал в аэропорт в Минск, чтобы улететь в Берлин в отпуск. Его легковой автомобиль сопровождали две машины с солдатами.
Такой эскорт для обычного гауптмана (соответствует званию капитана в советской армии) объяснялся его особым статусом. Дело в том, что он был первым олимпийским чемпионом Германии в легкой атлетике. На Олимпиаде 1936 года он установил мировой рекорд в толкании ядра. Если учесть сопутствующие обстоятельства – Олимпиада проходила в нацистском Берлине, многие страны хотели ее бойкотировать, – для Гитлера много значила эта победа. Рекорд Вёльке он счел личным подарком, присвоил ему внеочередное воинское звание и назвал его своим любимчиком.
Ганс Вёльке на олимпийских играх в 1936 году.
Рассказывает Виктор Глазков, удья Военного трибунала БВО, вынесший смертный приговор карателю Григорию Васюре: «В этот момент машины обстреляли партизаны. Не то, чтобы этого никто не ожидал – тогда уже немцы с опаской ездили по лесам и буквально за пару сотен метров до этого останавливались возле группы лесорубов и расспрашивали их – не видели ли они партизан поблизости. Но в данном случае вопрос «Кто обстрелял машину гауптмана 22 марта 1943 года?» до сих пор не имеет точного ответа. Даже несмотря на то, что эта операция значится в журнале боевых действий партизанского отряда «Мститель» бригады «дяди Васи». По моему мнению, она была вписана туда позже.
Когда я вел процесс Васюры, были живы еще многие партизаны того отряда, те, кто партизанил в логойских лесах. Неоднократно я у них спрашивал – почему вы не защитили Хатынь после обстрела колонны Вёльке? Почему поставили под удар мирную деревню, отправившись в ее сторону, а потом не защитили? Они отвечали как один: «никто не планировал никакого боя». Нападение на машину Вёльке оказалось неожиданностью для всех, в том числе и для партизан.
В ту пору в лесах пряталось немало еврейского населения. Кто-то убежал из гетто, кто-то ушел в лес, наслышанный о погромах и расстрелах. Белорусскому населению нельзя было укрывать евреев под страхом расстрела всей семьи, к тому же, чего греха таить, немало было бытового антисемитизма. Поэтому многие ушли в леса – семьями, группами и поодиночке. Возможности выйти на большую землю у них не было. В партизанские отряды их зачастую брать не хотели – чаще всего только обузой были. Поэтому они укрывались в лесах, мужчины пытались организовать сопротивление: где-то оружие отобьют, где-то обстреляют врага.
В то роковое утро небольшая группа евреев (по разным версиям, их было 7 или 8 человек) перерезали линию связи в районе деревни Козыри и сели в засаде. Надеялись, что приедет наряд связистов, который они обстреляют.
Но получилось так, что вместо связистов поехал Вёльке с колонной, а связисты вообще пешком пошли. Засевшие в лесу люди стали обстреливать машины, не сильно выясняя – те или нет. Двое солдат были убиты, ранение получил комвзвода Василий Мелешко, но самое главное – был убит Вёльке, который выпрыгнул из легкового автомобиля и пытался залечь, чтобы отстреливаться.
Почему я так уверенно об этом говорю, ведь в официальной историографии значится совсем другое? Я разыскал этих людей, разговаривал, у меня есть их признания. С немалым трудом мне удалось их разыскать. Один жил в Германии, сменил имя – раньше он был Яковом Рудерманом, а потом стал Артуром Левом. Я общался с ним и даже ездил к нему в Дюсельдорф – он подтвердил, что именно их группа обстреляла автомобиль Вёльке.
Артур Лев (Рудерман) утверждал, что они не относили себя ни к какому партизанскому объединению и достаточно долго блуждали в логойских лесах. Национальный архив Беларуси на мой запрос ответил, что Яков Рудерман и Израил Шпарберг являлись рядовыми партизанами разных партизанских отрядов. Но и Шпарберг, и Рудерман это опровергли.»
Когда я был в Дюсельдорфе у Рудермана, мы звонили в США Шпарбергу. Он подтвердил, что обстрел автоколонны – их рук дело. И один и второй слово в слово рассказали подробности той операции. Оба сказали, что их группа из 7-8 человек перерезала провода связи и ждала монтеров, поскольку знала, что те приезжают небольшими группами. Но по роковому стечению обстоятельств именно в это время ехал Вёльке с колонной. И Шпарберг, и Рудерман свою причастность к регулярному партизанскому движению отрицали. Во всяком случае, они сказали, что не знали, что относились к партизанам. Когда я предложил оформить это все документально и внести ясность в эту не совсем четкую страницу военной истории, бывший Рудерман сказал, что получает немецкую пенсию и совсем не хочет поднимать шум вокруг своего военного прошлого.
О том, что эта версия имеет право на жизнь, я не раз заявлял – обращался и в музей ВОВ, и в Национальный архив. Ввиду невозможности что-то доказать – отсутствие живых свидетелей и их задокументированных показаний, да и тот факт, что ни Рудерман, ни Шпарберг не захотели поднимать пересмотр того дела (хотя по моей просьбе звонили в музей ВОВ), – эта страница так и осталась с белыми пятнами».
Зачем я так подробно привожу эти сухие, малоинтересные материалы? Потому что последнее время стало вестись много разговоров вокруг гибели Хатыни. Почему партизаны не защитили деревню? Почему провели акцию возмездия недалеко от вёски, зная, что фашисты выместят зло на мирных жителях? Вот именно, знали. Партизаны не проводили намеренных акций близ мирных населённых пунктов. Исключение составляли неплановые акции, когда колонна выезжала оттуда, откуда её никто не ждал. И тогда выбора не оставалось: ты или тебя.
Тем не менее, Кузьма Козак, историк, доцент исторического факультета БГУ, руководитель исторической мастерской не поддерживает Виктора Глазкова:
— На мой взгляд, эта версия маловероятна. Исходя из тех документов, которые я видел, в партизаны принимали всех, у кого было оружие. В военную пору это было главным пропуском в партизанский отряд. Доказать сейчас уже ничего невозможно. Предположения могут строиться разные, но поменять это документально уже невозможно. Нет свидетелей.
Сохранилось достаточно много примеров, когда выводили из оккупации людей – это касалось не только евреев, а любого мирного населения. Многие партизанские командиры брали на себя инициативу и выводили людей через Суражские ворота, нередко трудоспособного возраста, чтобы они могли пойти в Красную Армию, а не попасть на работы к немцам.
К тому же, речь идет о 43-м годе. В этот период одиночных, неидентифицированных групп в лесах оставалось очень мало. Сопротивление уже было централизованным. А вот факт, что некоторые могли числиться в партизанском отряде и не знать об этом, вполне допускаю. Иногда рядовые бойцы были в курсе, но они поддерживали связь с командирами, те, в свою очередь, с бригадами.
Алексей Литвин, доктор исторических наук, профессор, завотделом института истории НАНБ:
— Если бы воспоминания этих людей были документально оформлены, введены в научный оборот, мы могли бы их проанализировать. К тому же, версия про то, что в марте 1943 года могли сохраниться одиночные группы, маловероятна. К этому времени ситуация контролировалась партизанами. Эта версия мне кажется неправдоподобной. Чаще люди пытались доказывать свое присутствие в партизанах, а не наоборот.
Разве важно сейчас, кто обстрелял колонну – организованная партизанская группа или одиночно действующая? Важно, что было после. Гибель любимчика фюрера, одного арийского солдата стоила жизни целой деревни.
Рассказывает Виктор Глазков: «Когда обстреляли машину Вёльке, неподалеку от места происшествия жительницы деревни Козыри рубили лес – староста деревни выгнал в этот день на лесозаготовки около 50 человек. Полицейские, находившиеся в машинах сопровождения, сначала побежали по лесу, пытаясь догнать нападавших, а потом окружили лесорубов (в основном это были женщины, старики и дети) и погнали их в сторону Плещениц.
Оттуда вскоре по тревоге прибыл 118-й полицейский батальон. Увидев полицаев, о зверствах которых хорошо знали, жители Козырей бросились врассыпную. Васюра приказал стрелять по бегущим. Тогда погибло 26 человек. На суде над Васюрой давала показания выжившая Надя Шалупина. Девочке удалось выжить под ливневым полицейским огнем — в нее попало много пуль, была перебита рука. Вся израненная, она добежала до деревни и потеряла сознание. Фельдшер обычным ножом выковыривал из нее пули. Ее выходили».
Такого рода масштабная карательная операция была впервые применена в Хатыни, в дальнейшем фашисты применят ее на десятках других белорусских деревень.
По тревоге в то утро были подняты 118-й полицейский батальон, который стоял в Плещеницах, и батальон СС Дирлевангера (что-то вроде штрафбата, в котором состояли солдаты с тюремными сроками, отпетые головорезы), базировавшийся в Логойске. По следам на талом мартовском снегу они вышли к деревне Хатынь.
Дальнейшее развитие событий известно всему миру. К полудню полицаи окружили деревню двойным кольцом. Направили пулеметы, автоматы и пистолеты на людей. Приказ о сожжении отдавал Эрих Кернер, полицейскими действиями на местах руководил Васюра.
Окружной комиссар СС и полиции БорисоваБорисов, 5.4.1943 г.Окружному начальнику жандармерии г-ну лейтенанту ХристелюПлещеницы
Содержание: Донесение о нападении, произошедшем 22.3.1943 года в районе Губы.Ссылка: письмо генерального комиссараотдел II Управления от 1.4.1943 г.
От генерального комиссара в Минске мне было послано следующее краткое сообщение: 22.3.1943 года под Губой – 2260 – 14 км севернее Логойска дозор охранной полиции подвергся нападению бандитов. Убиты 1 гауптман и 3 украинца, 1 украинец ранен. При преследовании банда была остановлена. Потери противника – 30 убитых. Бандитская деревня Хатынь = 2260 = (12 км ю.в. Плещениц) была при этом уничтожена вместе с 90 жителями.Для доклада г-ну ген. комиссару мне требуется подробное донесение об указанном нападении. Прошу предоставить мне это донесение в кратчайший срок.
Убийством мирных жителей Хатыни командовали начальник команды СД гауптштурмфюрер СС Вильке, шеф-командир 118-го полицейского охранного батальона маойор охранной полиции Кернер, командир батальона бывший майор Красной Армии Смовский, начальник штаба батальона бывший старший лейтенант Красной Армии Васюра.
Всех жителей, женщин, стариков, детей, больных выгнали из дома, согнали в сарай на краю деревни с крепкими стенами, заперли его, обложили соломой, облили бензином и подожгли. Люди кричали от ужаса, в дыму задыхались и плакали дети.
Напротив ворот сарая за станковым пулемётом залёг восемнадцатилетний полицай Виктор Катрюк. Он был молод и очень хотел отличиться перед командованием. Когда обезумевшие, обожженные люди выломали двери сарая и бросились бежать к лесу, Катрюк стрелял без промаха.
Погеройствовав» в Беларуси, с 118-й полицейским батальоном он ушел в Польшу, а потом во Францию. Многие каратели этого батальона пошли с немцами до конца, многие не стали возвращаться в СССР. Последний палач Хатыни Виктор Катрюк дожил до 93 лет, работая на собственной пасеке и умер совсем недавно. Его экстрадиции просил еще Громыко в бытность министром иностранных дел СССР. Но Канада его так и не выдала. Правда, когда местные журналисты стали писать о его фашистском прошлом, его лишили гражданства.
В Хатынской трагедии погибли все 149 жителей, из них половина: 75 человек — дети. Самому маленькому, Толику Яскевичу, было всего семь недель от роду. Его маме, Вере, девятнадцать.
Разве это война? Война — это когда самолёты сбивают самолёты, танки уничтожают танки, солдаты стреляют в солдат. Разве можно назвать войной с врагом убийство детей? Быть может потому, что происшедшее настолько дико разуму нормального человека, оно вызывает отторжение. «Да нет же! — говорят. — Этого не было. Преувеличение! » К сожалению и ужасу, нет. Не преувеличение. Это страшная быль.Это невозможно понять. Нельзя понять и оправдать войной убийство детей. Это не война. Это истребление!И совершить подобное способны лишь нелюди, звери, подонки, которым нет места на нашей земле!
Характерным выражением преступных действий гитлеровских захватчиков против мирного населения Беларуси является дневниковая запись первых дней войны одного из членов нацистской партии фашистского солдата Эмиля Гольца: «По дороге от Мира до Столбцов мы разговаривали с населением языком пулеметов, никакого сострадания мы не ощущали. В каждом местечке, в каждой деревне при виде людей у меня чешутся руки. Хочется пострелять из пистолета по толпе».
Другой фашист, обер-ефрейтор Иоган Гердер писал: «Мы бросаем ручные гранаты в жилые дома. Дома очень быстро горят. Огонь перебрасывается на другие избы. Красивое зрелище. Люди плачут, а мы смеемся над слезами», — откровенное признание и яркая характеристика фашистских молодчиков .
Вот это скорбное место, отмеченное чёрной плитой из лабрадорита, олицетворяющей крышу того страшного сарая. Ведущая к ней дорога из белого мрамора символизирует последний путь хатынцев. По ней не ходят. Желающие подойти поближе, возложить цветы и помолчать, осторожно проходят рядом.
Слёзы хлынули уже там, при виде этой крыши и этой дороги. В Хатыни нет скептиков, там плачут все. И таких слёз не стыдятся.
Рядом находится братская могила, где похоронены останки сожжёных и расстрелянных. Место, перед которым люди склоняют головы и опускаются на колени, читая наказ мёртвых, оставленный нам, живым.
Надпись на монументе гласит: «Люди добрые, помните: любили мы жизнь и Родину нашу. И вас, дорогие. Мы сгорели живыми в огне. Наша просьба ко всем: пусть скорбь и печаль обернутся в мужество ваше и силу, чтобы смогли вы утвердить навечно мир и покой на земле, чтобы отныне нигде и никогда в вихре пожаров жизнь не умирала!»
А с другой стороны Венца Памяти ответ современников: «Родные вы наши! Головы в скорби великой склонив, стоим перед вами.Вы не покорились фашистским убийцам в черные дни лихолетья.Вы приняли смерть, но пламя любви вашей к Родине нашей Советской вовек не погаснет.Память о вас в народе бессмертна, как вечна земля и вечно яркое солнце над нею!»
В этом месте моего рассказа боль достигает такой глубины, что нужно остановиться, передохнуть и рассказать о тех, кто выжил в огненном аду. Да, шестерым жителям Хатыни удалось уйти от смерти. Шесть хрупких жизней, шесть отломленных от сожженного куста веточек, которым нужно было найти в себе силы вновь укрепиться на земле и дать корни.
Иосиф Каминский, единственный выживший взрослый, 56-летний кузнец вёски. Сильно обожжёный, с несколькими огнестрельными ранами, он упал, едва успел выскочить из сарая. Последнее, что увидел, как рухнула на людей горящая крыша и «ворочалась на них, як живая». Иосиф пришел в сознание ночью, когда каратели покинули деревню. Среди тел односельчан он стал искать свою семью. Во время пожара он вытолкнул через пространство под крышей сына Адама – очень надеялся, что мальчик выжил.
«Як цiха стала, я Адасiка знайшоў: «Уставай, гавару, яны паехалi ўжо». Стаў яго падымаць, а ў няго кiшачки вывальваюцца. Я их збiраю, збiраю, а ён просиць: «Пiць, пiць. »
Иосиф Каминский с мёртвым ребёнком на руках стал символом погибшей вёски, о котором знает каждый. Это не памятник жителю Хатыни, а собирательный образ трагизма, мужества, проклятия нацизму и войне. Это памятник всем, кто пережил кровь и ужас войны, кто перенёс нестерпимые страдания, но не был сломлен, не покорился.
Скульптура называется «Непокорённый» и встречает нас на входе в мемориальный комплекс.
Иосиф Каминский после войны жил в деревне Козыри, присутствовал лично на открытие мемориала 5 июля 1969 года. Он старался держаться мужественно перед микрофоном и камерой, но в финале своей коротенькой речи сорвался на просьбе: «Дорогие товарищи, сделайте так, чтобы это никогда не повторялось!», и заплакал.
Сколько же раз пришлось этому человеку, потерявшему жену и четверых детей, рассказать о том чёрном дне 22 марта, на скольких судах выступить, сколько раз свидетельствовать. Жаль, не дожил он до вынесения приговора к высшей мере наказания палачам Хатыни – полицаям Василию Мерешко и Григорию Васюре. До последних дней он приходил в Хатынь, сам косил траву возле своей хаты.
Хатынский Мемориал по своей планировке напоминает погибшую деревню: расположение улиц, домов и даже колодцев. На месте каждого из 26 сожженных домов — первый венец сруба из серого, цвета пепла, бетона. Внутри обелиск в виде печной трубы — все, что оставалось от сгоревших деревянных домов. Обелиски увенчаны колоколами, которые звонят каждые 30 секунд. На мемориальных плитах — фамилии и имена заживо сожженных жителей деревни Хатынь. Перед каждым домом — открытая калитка. Хозяев больше нет и закрыть её некому.
«Работа над проектом захватила нас, — вспоминает Леонид Левин, один из архитекторов комплекса — мы придумали венцы срубов на месте бывших домов, обелиски в виде печных труб, но чего-то не хватало. Заросшее травой поле, свидетель трагедии, хранило мертвую тишину. И вдруг в этой щемящей душу тишине неожиданно запел жаворонок. «Звук, тут должен быть звук!», — так родилась идея колоколов Хатыни.
Глубокая оглушающая тишина этого места каждые 30 секунд, днем и ночью пронзается одновременным звоном всех 26 колоколов. Их печальный звон плывёт над Хатынью. Колокола словно оплакивают умерших и зовут живых. Иногда говорят, что это разговаривают между собой мёртвые жители Хатыни.
Вот хата Иосифа Каминского. Когда я ступила на порог, дрогнул и прозвонил его колокол. Именно в этот момент. Будто сквозь время со мной поздоровались жители этого дома, тихо поблагодарив за то, что пришла, за то, что помню.
Вот семья, чьи жизни в один день оборвались фашистами.
Каминская Адэля (1890 г. р.) — 53 года
Каминская Ядвига (1922 г. р.) — 21 год
Каминский Адам (1928 г. р.) — 15 лет
Каминский Михаил (1930 г. р.) — 13 лет
Каминская Виля (1932 г. р.) — 11 лет
Кункевич Антон (1912 г. р.) — 31 год — племянник Иосифа Каминского.
Вот другая семья, Желобковичей.
Желобкович Андрей Иванович (1897 г. р.) — 46 лет
Желобкович Анна Викентьевна (1905 г. р.) — 38 лет
Желобкович Степан (1928 г. р.) — 15 лет
Желобкович Анна (1929 г. р.) — 14 лет
Желобкович София (1933 г. р.) — 10 лет
Младший Витя остался жив. Когда люди выбили дверь горящего сарая, выбегали из него под пулемётные очереди, смертельно раненая Анна, падая, накрыла мальчика собой. Вите прострелили руку, он даже не понял, что случилось, ребёнок, он сказал маме, что болит ручка, и лишь услышал в ответ: «Не шевелись, Витя!» Это были последние слова его матери, второй раз подарившей сыну жизнь. Когда стих рёв огня и каратели ушли из деревни, мальчик выбрался из-под тела матери.
Вот свидетельства Виктора Желобковича на суде против Хатынских палачей в 1986 году.«То, что я увидел, потрясло мой детский разум. Первое желание, которое у меня возникло — это разделить участь моих односельчан, сгоревших в огне и павших от пуль карателей. Если бы была такая возможность, я, не раздумывая, бросился бы в огонь, в котором погибли мой отец, братья и сестра. К этому времени от сарая остались только догорающие остовы его углов. На пепелище тремя группами на расстоянии нескольких метров друг от друга в различных позах лежали обгоревшие трупы мужчин, женщин и детей. Некоторые из них еще подавали признаки жизни и просили меня дать им воды. Я набирал из ближайших луж красную от крови воду и в пригоршнях подносил им. Даже своим детским разумом я понимал, что эти люди обречены и их ждет неминуемая смерть».
«Ещё спаслись две девушки — Мария Сидорович и Юлия Климович. Обе они были сильно обожжены, их приютили жители хутора Хворостени, благодаря их заботам они выжили. Я встречался с этими девушками еще в период оккупации, и мы все трое поклялись, что если нам будет суждено остаться в живых, то никогда не расстанемся и всегда будем помнить о той трагедии, которую нам пришлось пережить. Но не дожили до освобождения Советской Армией эти девочки. Немецкие каратели сожгли заживо одну из них вместе с семьей, их приютившей, а тело другой девочки было обнаружено в колодце там же, на хуторе. Об этом мне стало известно со слов местных жителей, кого конкретно, не помню.
Кем и когда производилось захоронение трупов и останков жителей деревни Хатынь, мне не известно, так как после всего пережитого, не мог видеть место уничтожения своих односельчан. Меня приютили родственники из деревни Козинец, где я и проживал.»
После освобождения Белоруссии Витя Желобкович воспитывался в Плещеницком детском доме, затем окончил ремесленное училище по специальности формовщик-литейщик, работал на станкостроительном заводе, куда вернулся и после службы в армии, потом закончил вечернее отделение БПИ по специальности инженер-механик. С 1976 года работал в Конструкторском Бюро Точного Машиностроения. Вырастил дочь и внучку. Умер в 2011 году.
А из этой большой семьи в живых остался лишь двенадцатилетний Антон, один из девятерых детей. В этой семье были две двойни. Были.
Барановский Иосиф Иванович (1899 г. р.) — 44 годаБарановская Анна Викентьевна (1906 г. р.) — 37 летБарановский Николай (1928 г. р.) — 15 летБарановский Станислав (1929 г. р.) — 14 летБарановский Владимир (1931 г. р.) — 12 летБарановский Геннадий (1932 г. р.) — 11 летБарановская Леонида (1932 г. р.) — 11 летБарановская Мария (1933 г. р.) — 10 летБарановская София (1934 г. р.) — 9 летБарановская Елена (1936 г. р.) — 7 лет
Выскочившему из горящего сарая Антону прострелили обе ноги, он упал и потерял сознание. Его приняли за мёртвого и не стали добивать.
Антон Иосифович трагически погиб в 1969 году, спустя пять месяцев после открытия мемориального комплекса«Хатынь». В последний месяц своей жизни он работал в Оренбурге. Ночью барак, в котором он жил, загорелся, и Антон Иосифович умер от удушья. Обстоятельства его гибели остаются до сих пор невыясненными. Почему загорелся барак, когда в нём находился только Антон, один Антон? Могли бы быть у кого-то счёты к последнему свидетелю трагедии, настолько личные, что он устроил Антону вторую «Хатынь»? Ответов на эти вопросы нет.
Двенадцатилетний Володя Яскевич спрятался в картофельной яме. По какой-то причине обнаруживший его там полицай не пристрелил ребёнка, а велел сидеть тихо. Мальчик слышал всё: пулемётные очереди, рёв огня, крики людей, горящих в этом сарае.
Над пылающей деревней летали и кричали аисты. По-белорусски, буслы — символ мирной Белоруссии, символ детства. Горели хаты, и горели гнёзда аистов на крышах, и птицы криком оплакивали своих детей и тех детей, запертых в сарае.
Из показаний свидетеля Владимира Яскевича: „Посидев еще немного времени в яме, вылез и увидел, что вся полностью деревня Хатынь горела. Идти в деревню побоялся и, считая, что мои родители в лесу, пошел искать их. Но в лесу никого не нашел. Проходя еще поле в сторону деревни Мокрадь видел два трупа мужчин-партизан, лежавшие — один в 100, другой в 200-х метрах от горевшей деревни Хатынь. В деревне Мокрадь я находился до утра следующего дня, а затем вместе со своим дядей Яскевичем Иосифом Антоновичем, который умер в 1954 году, пошел смотреть свою деревню, надеясь найти в живых своих родителей.
И вот здесь, на месте сожженной деревни Хатынь, я увидел еще более страшную картину. На пожарище бывшего сарая Каминского Иосифа лежала большая куча останков расстрелянных и сожженных людей. Вокруг также лежало много обгоревших трупов. Некоторые из них было узнать невозможно. Там я нашел обгоревшие трупы своего отца Яскевича Антона Антоновича, брата Виктора, 1922 года рождения, 2-х сестер — Надежды и Ванды, 1936 года рождения и 1923 года рождения. Предположительно по обуви нашел труп и своей матери Яскевич Елены Сидоровны, но он был совершенно обгоревшим, лежал в метрах пяти от сожженного сарая. Кроме того, погиб и мой брат Владислав, 1938 года рождения, но его труп я не нашел. Лежало несколько обгоревших трупов на улице в метрах пятидесяти от упомянутого сарая.
Всего, как я считаю, было убито и сожжено жителей деревни Хатынь человек двести. Разговора карателей, которые сжигали деревню Хатынь и расстреливали жителей, я не слышал и никого из них не видел, за исключением 2-х немцев. Не помню, кто из местных жителей, возможно Яскевич Иосиф Антонович, мне рассказывал, что каратели приезжали тогда из Логойска, а часть их, как будто полицейских, из местечка Плещеницы.“
Володина судьба была такой же, как и у его выживших маленьких односельчан — Плещеницкий детский дом, ремесленное училище № 9, получение специальности токарь, работа на Минском автозаводе, служба в армии и возвращение на автозавод после службы, где прошёл он путь от токаря до мастера цеха. Жил в деревне Козыри, Логойского р-на со своей страшной памятью, пройдя свидетелем на всех военных судах. Умер в 2008 году.
Сестра Володи, Соня, ночевала в ту ночь у своей тёти — Анны Сидоровны, в другом доме вёски.
«Каратели ворвались в хату. Тётю тут же, на моих глазах, убили. Меня вытолкнули на улицу, показывают в сторону сарая Каминского, дескать, иди туда. «Шнель, шнель!» — кричат, и — в плечи прикладом. Я еле удержалась на ногах. Побежала от дома. Каратели вернулись в тётин дом грабить, а я одна осталась. И побежала не к сараю, а в сторону поля. Долго бежала. После слышу, стреляют по мне, пули засвистали. »Израненных детей подобрали и выходили жители соседних деревень. Ещё одному мальчику, Саше Желобковичу удалось с самым началом прихода немцев в деревню спрятаться в лесу.
Софья Яскевич после войны закончила брестское ремесленное училище связи и работала телеграфистом в почтовом отделении города Минска, вырастила двух сыновей. В 2015 году она была ещё жива, посетила мемориальный комплекс «Хатынь» и рассказала, как это было. Видео можно найти в ю-тюбе.
А Александр Желобкович избрал для себя судьбу военного, служил в вооружённых силах и закончил службу в звании подполковника запаса. Умер в 1994 году.
Софья Яскевич и Александр Желобкович, послевоенные фотографии.
26 домов с открытыми калитками. 149 человек. 75 детей. По два годика было Мише Новицкому, Юзико Йотко, Леночке Миронович, Мише Яскевичу, Володе Карабану, по три исполнилось Кристине Рудак, Ане Федорович, Рае Желобкович, Васе Мироновичу.
А сколько было таких Хатыней на кричащей от боли белорусской земле!
«Хатынь не одна! 186 деревень вместе с людьми сгорели дотла на нашей Земле Белорусской!» — гласит мемориал у входа в Кладбище Деревень — единственное во всём мире.
Сюда были торжественно доставлены урны с землей разоренных и сожженных дотла 185 деревень Белоруссии. 186-й в этом траурном списке была сама Хатынь.
На каждой символической могиле в камне выбито имя исчезнувшей деревни. Эти названия теперь можно встретить только здесь. На карте Беларуси таких названий больше не существует.
Деревня Тристень, Логойского района Минской области.7 мая 1943 года 15 дворов деревни было сожжено. Жителей расстреляли и сожгли. В числе расстрелянных семья Шапорёва. Вера — 32 года, Николай — 9 лет, Мария — 7 лет, Татьяна — 5 лет, Нина — 4 года, Анюта — 2 года. Маленькую Любочку, которой было 4 месяца, мать спрятала в лесу. Каратели нашли и сожгли её вместе с люлькой. Живьём была сожжена семья Петровых: Пелагея — 40 лет, Мария — 16 лет, Нина — 15 лет, Петя — 10 лет, Гриша — 8 лет, Боря — 6 лет.
Деревни Синий Камень, Шкленск, Полымя, Гродненского района, Гродненской области были сожжены 18 июля 1943 года. Три. В один день.
Деревня Маковье Осиповичского района Могилёвской области была сожжена в январе 1943 года. 115 погибших жителей, из них 40 женщин и 60 детей.
Фашистские оккупанты стёрли эти вёски с лица земли. Но они навечно живы в людской памяти. До сих пор сюда приходят родственники тех, погибших.
За три года оккупации на территории Советской Белоруссии было проведено 140 крупных карательных операций. В ходе их проведения сожжено 5295 деревень, тысячи людей были расстреляны, сожжены, брошены в концентрационные лагеря и отправлены на трудовые работы в Германию. Исполнителями массовых убийств и уничтожения населённых пунктов являлись как войска СС и команды СД, полицейские охранные батальоны и зондеркоманды, так и войска вермахта.
Неподалёку находится Стена Скорби, нависая, словно стена лагерного барака.
«Мир в веках не помнит таких злодеяний на всей нашей земле! Фашистры построили чудовищные лагеря смерти. Люди погибали в них непокорёнными, с твёрдой верой в победу своей Матери — Родины!»
Вход к Стене Скорби ведёт через символические ворота — разорванную, разломанную сетку колючей проволоки — как знак непокорённости.
Это железобетонная стена с нишами. Люди приносят сюда цветы и плюшевые игрушки. На мемориальных плитах увековечены 66 лагерей смерти, созданных фашистскими оккупантами на территории Белоруссии, и названы места гибели большого количества людей.
Слуцк. Город, в двенадцати километров от которого и ныне стоит вёска Вяликая Слива, где родилась и жила в годы оккупации моя бабушка.
В годы войны там погибло 14 тысяч человек.
Минск. За годы оккупации в столице Советской Белоруссии погибло более 400 тысяч человек! В гетто города Минска более 80 тысяч!
Первые две ниши не имеют цифр. Они посвящены памяти убитых детей. Там лежат игрушки и горят лампадки.
Люди, помните про убитых воспитанников Домачёвского детского дома, что был на Брестчине! 23 сентября 1942 года на берегу реки Западный Буг гитлеровцы расстреляли 54 ребёнка и их воспитательницу. Перед смертью их раздели.
Они их собрали,Спокойно до боли,Детишек и женщин…И выгнали в поле.И яму себеЭти женщины рыли.Фашисты стояли,Смотрели, шутили…Затем возле ямыПоставили в рядИзмученных женщинИ хилых ребят.Поднялся наверхХищноносый майор,На этих людейПосмотрел он в упор.А день был дождливый,Касалися лугаСвинцовые тучи,Толкая друг друга.Своими ушамиЯ слышал тогда,Как реки рыдали,Как выла вода…Кричали ручьи,Словно малые дети…Я этого дняНе забуду до смерти.И солнце сквозь тучи(Я видел всё это!),Рыдая, ласкало детейСвоим светом.Как ветер ревел,Безсердечен и груб,С корнями тот ветерВдруг вывернул дуб.Дуб рухнул огромныйСо вздохом тяжёлым.И в ужасе детиВцепились в подолы.Но звук автоматаСумел вдруг прерватьПроклятье, что бросилаИзвергам мать!У сына дрожалиРучонки и губки.Он плакал в подолЕё выцветшей юбки.Всю душу еёНа куски разрывая,Сын будто кричал,Уже всё понимая:«Стреляют! Укрой!Не хочу умирать!»Нагнувшись, взяла егоНа руки мать,Прижала к груди:«Ну не бойся, сейчасНе будет на свете,Мой маленький, нас…Нет, больно не будет…Мгновенная смерть…Закрой только глазки,Не надо смотреть.А то палачи закопают живьём.Нет, лучше от пулиМы вместе умрём».Он глазки закрыл,Пуля в шею вошла…Вдруг молнияДва осветила стволаИ лица упавших,Белее, чем мел…И ветер вдруг взвизгнул,И гром загремел.Пусть стонет земля,Пусть рыдает крича;Как магма, слезаБудет пусть горяча!Планета!Живёшь миллионы ты лет,Садам и озерамЧисла твоим нет.Но видела ль тыХоть единственный разПозорнее случай,Чем тот, что сейчас?Страна моя,Правда на знамени алом!Омыто то знамяСлезами немало.Огнями той правдыГроми палачейЗа детскую кровьИ за кровь матерей!
Муса Джалиль, «Варварство».
В местечке с красивым названием Красный Берег в Жлобинском районе были собраны сотни ребят из разных районов Гомельщины. Гитлеровцы превратили детей в поставщиков крови для своих раненых солдат, от каждого по 600 миллилитров, за один раз. Донорская норма для взрослого человека составляет 400 миллилитров. Детская кровь — она чистая, хорошая, нацистские «врачи» решили, что она гораздо лучше восстановит силы раненым немецким солдатам, чем кровь взрослого человека.
Сегодня на этом месте возвышается величественный мемориал — памятник убитому детству.
Когда я училась в первом или втором классе, моя бабушка приезжала в Хатынь. Я от неё, кроме как «на месте домов печные трубы торчат и колокола звенят, так, что сердце разрывается, и три берёзки растут», ничего больше не могла добиться. Теперь я увидела своими глазами эти три берёзки.
Вот они. Это Площадь Памяти. Три берёзки — символизируют живых. Стоят, словно живые люди. А четвёртой нет. На её месте горит Вечный Огонь, вырываясь через разорванную решётку. В память о КАЖДОМ ЧЕТВЁРТОМ! погибшем жителе Белоруссии.
Каждый четвёртый! Даже в масштабах своего подъезда или двора представить… нет, настолько страшно, что нельзя представить.
Когда Пётр Машеров, первый секретарь ЦК Компартии Белорусской ССР, увидел проект, то взволнованно произнёс, что создатели мемориала, молодые белорусские архитекторы нашли тот образ, который станет символом Беларуси. Символом наших потерь и нашей жизни.
А вот министр культуры СССР Екатерина Фурцева проект не одобрила. Её реакция была шокирующей.— Как? Кто? Почему Москва не знала? Это что за работа? Это же издевательство над искусством! Что скажут потомки, когда увидят такого старика? Оборванного, несчастного… Неужели нельзя было поставить фигуру солдата, спасшего детей? Кто разрешил все это? Здесь и близко нет НАШЕГО искусства! Памятник нужно сносить под бульдозер.
Тем не менее 1 апреля 1970 года в ходе тайного голосования объединенного пленума из 38 человек за «Хатынь» проголосовали 36.
Два миллиона, двести тридцать тысяч. Погиб каждый четвёртый. Вечный огонь символом памяти горит уже более сорока лет.
А рядом Дерево Жизни, на его «ветвях» список сожженных гитлеровцами, но возрожденных после войны трудом советских людей, 433 деревень. А за ними, как символ возрождения и бессмертия нашего народа — застывший в бетоне сруб дома, который начинает строиться.
И боль стихает перед торжеством жизни. Потому что так и должно быть! Из пепла! Смертию смерть поправ и возродившись!
Белорусские деревни, уничтоженные фашистскими оккупантами вместе с людьми, возродились, встали из руин вечной памятью непокорённым!
Мы возвращаемся домой, унося в своём сердце маленький огонёк большой памяти белорусского народа. Скорбь и боль, судьбы тысяч людей и огромное облегчение, как всегда бывает, когда человек «выплакался».
Мы пришли. Мы видели.Мы слышали.Помним!Скорбим!Гордимся! Мы с вами!Поклон вам низкий! Вечная память!Теперь это и наша Хатынь!
«Белорусские Хатыни — это нечто настолько зловещее, что людям планеты нелегко осознать и до конца прочувствовать даже после освенцимов и бухенвальдов. Белорусские Хатыни — это та реальность, практика, которую фашизм готовил целым странам и континентам, но широко начать успел только тут… Это должны понять те, кто приходит сюда — в Хатынь. »Эти слова Алеся Адамовича, Янки Брыля и Владимира Колесника убедительны и сегодня. Впервые они прозвучали в книге " Я з вогненнай вёскi. " Три белорусских писателя сделали великое дело. Они собрали воспоминания людей, переживших кошмар уничтожения их родных деревень.
Проходим мимо символического колодца Хатыни. В вёске их было четыре. Я вспоминаю, что оставила в автобусе свой мешочек с десятчиками, который привезла, чтобы бросать в каждый водоём. Чтобы потом вернуться. Ведь русская примета — самая верная.
Но в моём кошельке просто так, как сувениры, лежат начищенные советские монетки — три копеечки, за которые можно было купить стакан газировки, десятчик, пятнадцать копеек. И я, выросшая советская школьница, бросаю их в ямку в мраморе.
Когда отпускает боль при виде Дерева Жизни, то ощущаешь всю красоту этого места. В Хатыни удивительно спокойно и тихо. И сюда люди приезжают не только отдать дань памяти погибшим, а ещё, чтобы сбросить со своей души и горечь обиды, и зависть, и злость. Ведь в этом месте вся людская суета ничтожна, все проблемы смешны и слабы, здесь происходит осмысление всех жизненных ценностей и понимание величия человеческой души.
Сюда нужно приехать каждому. Эта экскурсия, про которую я говорю — обязательна к просмотру! Не нужно бояться ранить своё сердце или сердце своего ребёнка. Нам на то и даны сердца, чтобы чувствовать.
«Пока ты чувствуешь боль — ты жив. Пока ты чувствуешь боль другого — ты остаёшься человеком.»
Хатынь!Хатынь!Хатынь! Я слышу,как набатом боль стучится.Мороз по коже.Стой!Замри!Застынь!И как же это всё могло случиться?! Живыми уходили в мир иной… Людей безвинных жгли с домами вместе. И объяснить всё это лишь войной
Я не могу, когда стою на месте, Где каждый сантиметр земли вопит От горя и от боли нестерпимой, -Он кровью человеческой полит…
Кто будет там, не проходите мимо! Постойте, скорбно голову склонив, Послушайте, как ветер плачет… Стонет! В краю лесов и плодородных нив
Колокола звонят… Их эхо тонет В высоком поднебесье. Стой!Застынь! Перед тобой -Хатынь!Автор — Александр Вертинский.
Благодарю всех прочитавших и комментировавших этот материал! До следующей встречи!