Прочитанное: Юрий Рытхэу "Путешествие в молодость, или Время красной морошки"
Недавно прочитала книгу Юрия Рытхэу "Путешествие в молодость, или Время красной морошки". Пока собиралась про нее написать, успела перечитать второй раз - книга чудесная, спокойная, местами горькая. Она полностью выложена в сети, ее можно прочитать вот здесь.
Отдельное наслаждение - это язык автора. Невозможно поверить, что русский - не родной язык Юрия Сергеевича! Такой он у него певучий, богатый - а ведь до школьного возраста маленький Рытхэу говорил только по-чукотски!
"Время красной морошки приходит в тундру на исходе лета, а до той поры ягода лежит покойно в матово-блестящих ладонях зеленых листьев твердо-лиловой с торчащими черными усиками, горькая и терпкая на вкус. Ее обходят не только люди, но и птицы и звери, и она дозревает в тишине долгих еще, но уже постепенно укорачивающихся дней, перемежающих солнечные часы с дождливыми, а иной раз и с мокрым, тяжелым снегом пригибающим листву к самой земле, где во мху еще затаилось запасенное в летние дни тепло."
В книге две повести "Путешествие в молодость, или Время красной морошки" и "У оленьего озера", и восемь коротеньких рассказов. От того, что я уже начитала какое-то количество прозы Рытхэу, возникло ощущение повторов - но оно мне не мешало, наоборот, была какая-то радость узнавания, будто про знакомых давних читаю. И беды своего народа его волнуют и мучают в ранних книгах так же, как и в предсмертном "Дорожном лексиконе" - как цивилизованные белые человеки занимались плановым уничтожением малых народов под красивыми лозунгами о счастливой жизни:
"Я старался не замечать того страшного, порой уродливого и даже трагического, что сопровождало восхождение моего народа к новой жизни; изломанные, исковерканные судьбы, начало возникновения страшной беды, обернувшейся настоящей многолетней болезнью, поразившей весь народ, — алкоголизм. Это касалось не только моих родичей-чукчей, но и наших ближайших соседей — эскимосов, эвенов, коряков, юкагиров. Разрушались вековые нравственные устои, выкорчевывались под лозунгом борьбы с шаманизмом прекрасные ростки самобытных культур, с таким трудом взращенные и взлелеянные. Но как можно было считать передовыми бубны, протяжные песнопения, когда нам едва ли не с младенческих лет внедрялась и сознание мысль о том, что вся наша прошлая жизнь не что иное, как прозябание в нищете и невежестве? Этим невежеством нам тыкали на каждом шагу. Мы начали стесняться всего нашего, исконного. Я буквально физически страдал от зависти, когда видел на ногах счастливого сверстника блестящие резиновые калоши, на его плечах — подбитое ватой драповое пальто, за которое и, не задумываясь, отдал бы меховую кухлянку, так любовно сшитую и украшенную бабушкой Гивэвнэут. А уж форменная шинель работника полярной станции или же фуражка заезжего моряка были несбыточной мечтой!"
Ужасно то, что эти дремучие взгляды на тех, кто живет отличным от нас образом, живы и здравствуют по сей день в мозгах многих людей. Когда я была на экскурсии в Бельзской синагоге и слушала вместе с русскоязычной группой экскурсовода Иехезкеля, то была свидетельницей просто позорного поведения экскурсантов. Хорошо, думалось мне, что экскурсовод не понимает по русски и поэтому не знает, что они там цедят сквозь зубы. Рассказывал он о традиционном укладе своей общины, об обычаях сватовства и бракосочетания, которые остались у ультраортодоксальных общин примерно такими, какими они были в прошлом-позапрошлом веке. О том, что не приняты встречи до свадьбы и совместные гулянки и совместная жизнь, о том, что подбор жениха и невесты для молодых начинают родители (конечно, окончательно согласие или отказ дают сами молодые - но этап выяснений и обсуждений в основном лежит на родителях).
Что только не шипели экскурсанты! Что люди живут как первобытные и детей так же жить принуждают, и что их жалко, дремучих таких, они ничего вокруг себя не видят. Вот эти слова что "их можно только пожалеть" - когда человек не просто думает так, а еще и не стесняется вслух сказать, как раз демонстрирует, на мой взгляд, дремучесть и непримиримость. Не даем мы другим людям права на полноценную жизнь не по нашей системе координат, единственно правильной и достойной уважения. И жалость эта - чувство как минимум не продуктивное, а иногда и пренебрежительное.
И вот так же, с такими же жалостливыми намерениями освободить эскимосов от застойных традиций, тормозящих их путь в светлое будущее, прибыли в Уназик советские товарищи, и построили там счастливую жизнь:
"Ново-Чаплино… Это тоже результат приказного переселения. Раньше село располагалось на длинной косе, далеко выступающей в море; там была прекрасная морская охота. Село имело свое исконное эскимосское название Уназик, но официально именовалось по географическому названию мыса — Чаплино. <. > Однако местные жители по-прежнему называли село Уназиком.
Несколько лет назад одному высокопоставленному чиновнику из Магадана показалось, что Уназик стоит не на том месте… Яранги, галечная коса, на его взгляд, как-то опасно выдвигались в море. Попал этот начальник в Уназик поздней осенью, когда бушевали осенние шторма и случалось, что в домик, в котором он поселился, среди ночи ударяли волны, сотрясая стены и вызывая нехорошие, не свойственные начальственному уму опасения.
Бухта Тасик, где предложили поселиться эскимосам Уназика, была хорошо им знакома. Красивая, тихая, окруженная задумчивыми горами, но воды в ней были мертвыми. Неизвестно по какой причине, но туда не заходили киты, моржовые стада пересекали створ, не соблазняясь красивыми видами, и даже любопытные нерпы были здесь редкостью.Эскимосов приманили новенькими домиками. Решение принимали не старики, как это делалось издревле, люди действительно умудренные опытом, а молодые, вместе с образованием получившие навыки командовать. Они прошли через интернат, где им внушили почти полное отрицание собственного прошлого, как периода сплошной темноты, невежества и пережитков.
Для районных же работников переселение (в тихие зимние месяцы, когда утрамбовывается снег, в Ново-Чаплино можно доехать на «газике») тоже было удобно — есть кому давать указания, даже не выходя из собственного кабинета, потому как среди нововведений была запланирована и телефонная линия.
Жить эскимосам стало хуже. Вместо колхоза организовали совхоз, заработки упали; из этой мертвой бухты, чтобы выбраться на простор океана, где можно подстрелить нерпу или лахтака, теперь требовалось преодолеть не один десяток километров…"
А мое самое любимое место из сборника - это глава из повести "Путешествие в молодость" про Сашу Мухина, молодого зоотехника, неожиданно попавшего на Чукотку. В ней все замечательно: и старая Вээмнэу, живая и ласковая - самое прекрасное сердце на свете!, и аппетитнейшее описание чукотской еды - простой и вкусной, и до боли пронзительный конец: "Вы знаете, когда я впервые вволю наелся белого хлеба? Я — Александр Мухин, потомок исконных российских хлеборобов? Вот тогда, в чукотской яранге, когда добрейшая душа, самое прекрасное сердце, которое я когда-либо встречал, старая Вээмнэу подала мне целую буханку белого хлеба и миску сливочного масла…":
". это было стойбище. Три яранги, покрытые комбинированной летней крышей из парусины и стриженой оленьей замши, стояли на высоком сухом месте, над бурным ручьем.
Ноги затекли, и Мухин еще не совсем уверенно чувствовал себя на твердой земле. Первое впечатление его ошеломило: на него смотрела древняя старуха с седыми всклокоченными волосами, в которых светились белые оленьи шерстинки. Она улыбалась во весь рот, показывая остатки желтых, прокуренных зубов, и весело смотрела на Сашу.
— Амын етти! — громко произнесла она и выпростала из недр мешковатого мехового балахона жилистую руку, удивившую силой пожатия.
— Здравствуйте, — нерешительно отозвался Мухин.
— Трасти! Трасти! — весело повторила старуха.
Знакомая по рисункам и кинокартинам сказочная баба-яга по сравнению с этой тундровой ведьмой показалась бы писаной красавицей.
— Саша, — обратился к Мухину Иван Тавро, — иди к маме в ярангу. Она позаботится о тебе. А мы едем дальше, в стадо. Завтра вернемся… Будь здоров!
Выгрузили фанерный чемодан Мухина и умчались.
Проводив взглядом ныряющий меж кочек и холмов вездеход, старуха взяла Мухина за руку и повела за собой.
С яркого света в яранге трудно было что-нибудь разглядеть. К тому же в глаза лез дым от тлеющего слева от входа костра. Старуха провела гостя, не выпуская его руки, вглубь, где уже различалось нечто вроде небольшой меховой коробки с поднятой передней стенкой, и посадила на бревно, служащее изголовьем. Она все старалась заглянуть в лицо, что-то беспрерывно говорила, по тону ободряющее, успокаивающее.
Усадив Мухина, отошла на минуту и тотчас вернулась с пышной буханкой белого хлеба и килограммовым куском янтарного сливочного масла в эмалированной миске. Нож для хлеба и масла поразил величиной и остротой лезвия. Потом появилась кружка невероятно крепко заваренного чая и банка сгущенки.
— Кусай, кусай, — стараясь говорить по-русски, с улыбкой то и дело повторяла старуха. Она уже не казалась такой страшной. — Хорошо, хлеб, масло. Кусай, кусай…
И Саша Мухин принялся «кусать». Хлеб, чуть подсохший, да еще с маслом, со сгущенным молоком был необыкновенно вкусным.
Но это оказалось только началом. Старуха шуровала у костра, который, разгораясь, меньше дымил, а возле мехового полога стало и совсем хорошо. Глаза привыкли, да и света, льющегося с вершины конуса, где сходились закопченные жерди, вполне хватало.
Отодвинув миску с маслом, старуха поставила большое деревянное блюдо с вареным оленьим мясом. Соблазнительный аромат, несмотря на съеденную половину буханки, заставил приняться за горячее.
Эта удивительная трапеза продолжалась долго, потому как старая женщина подкладывала и подкладывала ему куски один аппетитнее другого.
Еда закончилась тем, что Саша, сраженный неумолимой сонливостью, рухнул в полог на разостланные оленьи шкуры и уснул мертвым сном.
Так началась его жизнь в стойбище.
Саша быстро привык спать в пологе. Старая Вээмнэу, с которой он сдружился на всю жизнь, сшила ему удобную тундровую одежду, сначала летне-осеннюю, а потом зимнюю.
Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы.
На следующее лето Сашу Мухина уже нельзя было узнать: он возмужал, загорел несмываемым, никогда не сходящим тундровым загаром, заговорил по-чукотски. Жил он там же, в яранге старой Вээмнэу, которая называла его сыном и относилась к нему как к младшему, самому любимому ребенку.
— Три года я безвыездно прожил в чукотской тундре, в яранге, — рассказывал Мухин, — Как говорили потом районные власти, «очукотился» с ног до головы… Но не это главное. Главное — я стал глубже понимать этих людей, их нужды, их мечты, их представления о мире. Относились ко мне с такой бережностью, с таким уважением, что мне порой хотелось плакать: за что?
Иван Тавро как-то сказал мне:
— Мы полюбили тебя за то, что ты по-настоящему уважаешь нас. Ты тот самый русский, который за дружбу народов не на трибуне, не на лозунге, а в жизни… Ты знаешь наш язык, знаешь оленеводство, Знаешь, как жить в яранге. Ты не отворачиваешься от грязи, которой у нас еще хватает, не морщишь от нее носа… В общем, ты наш, и мы тебя за это любим…
Где-то далеко, на краю села Ново-Чаплино, залаяла собака. В незанавешенное окно уже пробивался ранний весенний рассвет.
— Конечно, среди тех, кто приезжает сюда, много мусора. Но много и таких, кто искренне хочет помочь местным жителям. И не все едут из-за денег… Какие деньги? Мы с женой несколько первых лет на ящиках спали. А как меня избрали председателем Билибинского райисполкома — люди со всей тундры стали ко мне приезжать, останавливались у меня, хотя в райцентре была неплохая гостиница и там всегда держали места для оленеводов… Нет, все шли ко мне. И я им никогда не отказывал… Знаете, те тундровые годы были для меня самыми счастливыми! Вот вы говорите: того не хватает, этого нет, там обижают чукчей… Все это верно. Но так, как живут сейчас чукчи даже в самой тундровой глубинке, не живут мои земляки в глубинке Костромской области… Вы знаете, когда я впервые вволю наелся белого хлеба? Я — Александр Мухин, потомок исконных российских хлеборобов? Вот тогда, в чукотской яранге, когда добрейшая душа, самое прекрасное сердце, которое я когда-либо встречал, старая Вээмнэу подала мне целую буханку белого хлеба и миску сливочного масла…