Алексей Цветков Маршрут во времени

Представьте себе, что вы только что завершили какое-то важное для вас дело, одолели серьезную веху в жизни и улучили момент оглянуться назад. Предположительно вам уже немало лет, срединный хребет пройден, окончательный горизонт уже не так далек, как хотелось бы. Что предстает вашему, простите, мысленному взору? Непрерывная траектория, которую можно сверить с неким идеальным маршрутом, или просто серия бессвязных кадров, смонтированных наугад?

«Каждый из нас живет в нарративе, и этот нарратив — мы и есть» — цитату из недавно умершего врача-невролога и популярного писателя Оливера Сакса приводит Гален Стросон, известный британский философ и литературный критик, в начале своей статьи в сетевом журнале Aeon. Сакс держится того широко распространенного мнения, что человек воспринимает течение своей жизни как некий развивающийся сюжет, хотя услужливая память неизбежно его корректирует. Этой редактуре повествования он отводит существенную роль, основывая свое заключение на богатом клиническом опыте. Стросон — один из ведущих по общему признанию философов сознания, и статья в Aeon представляет собой категорическое возражение сторонникам теории нарратива.

Тезис, против которого возражает Стросон, существует в двух модификациях: дескриптивной, то есть описательной, и прескриптивной, то есть рекомендательной. Согласно первой, выстраивание собственной жизни в сюжет свойственно если не большинству, то по крайней мере заметному контингенту людей. Мы воспринимаем события этой жизни как влияющие друг на друга и взаимно друг друга корректирующие, а не просто произвольные случаи, постигающие нас и лишенные какого-либо смысла и корреляции. Именно эта связь позволяет нам на протяжении всей жизнь ощущать себя неким внутренним единством, способным извлекать уроки и строить планы, а не просто игрушкой судьбы и страстей.

Прескриптивная версия гораздо сильнее: в предельном случае она предполагает выстраивание собственной судьбы согласно некоторому мастер-плану, который, конечно, может меняться, и неизбежно меняется, на протяжении жизни. Так например, человек в начале жизненного пути ставит перед собой задачу стать выдающимся или просто известным предпринимателем, писателем, биологом, политическим деятелем или даже просто мастером кулинарии. В случае достижения этой цели, оглядываясь назад, он воспринимает свой жизненный путь, даже с возможными ответвлениями и ошибками, как восходящую траекторию с некоторым пиком, но даже в случае неудачи — это сюжет поражения, которое либо оставляет болезненный след, либо зарастает и воспринимается как нисходящий катарсис.

Первую версию Стросон считает попросту ложной, вторую — даже вредной, то есть заранее закрывающей для субъекта некоторые ходы и варианты. Этот довод, надо сказать, меня несколько озадачивает, поскольку жизнь, гипотетически выстроенная в соответствии с планом, как раз тем и отличается, что намеренно отсекает несовместимые альтернативы: так, человек, поставивший себе цель стать видным юристом и судьей, заведомо и сознательно ставит крест на карьере медвежатника.

Что касается общих возражений против нарратива, то тут Гален Стросон в не очень выгодном положении: он лишен даже опыта невролога. Аналитическая философия предпочитает четкие аргументы, которые в принципе можно подвергнуть сомнению и опровергнуть, но в данном случае он, по необходимости и в нарушение правил собственной школы, опирается прежде всего на собственный опыт и самоанализ. Полемизируя с «нарративистами», он обвиняет их в том, что они обобщают свои личные впечатления. Но разве мы можем иначе рассуждать о предмете, который полностью размещен внутри нашего собственного сознания? Что касается чужого, то мы познаем его лишь со слов его носителя, который либо согласен с нами, либо нет, но проверить мы не в состоянии. И разве сам Стросон не пускается в аналогичные обобщения, утверждая, к примеру, следующее:

Я не думаю, что «автобиографический нарратив» играет сколько-нибудь значительную роль в том, каким мне является мир в моем опыте, хотя я знаю, что мой нынешний общий взгляд на мир глубоко обусловлен моей генетической наследственностью и социокультурным местом и временем, в том числе, конкретно, моим воспитанием в детстве. И я также знаю, в более узких масштабах, что на опыт моей данной автобусной поездки повлияла беседа, которую я имел с А. в Ноттинг-Хилле и тот факт, что я собираюсь встретиться с Б. в Кентиш-Тауне.

У меня нет никаких оснований не согласиться с личным опытом философа, просто потому, что он по определению знаком со своим внутренним миром куда лучше, чем я. Но этот аргумент прекрасно работает и в обратную сторону: если мой собственный опыт убеждает меня в существовании и даже необходимости нарратива, с какой стати я буду воспринимать чужой как опровержение моего? Прожив достаточно долго, человек может утратить отождествление с тем «персонажем», каким он был, скажем, в юные годы, да и память подводит все чаще. Но если он при этом не упускает путеводной нити сюжета и следит за его логикой, эти метаморфозы могут показаться ему вполне оправданными. И кто здесь в состоянии судить, что здесь кажется, а что реально, кроме самого главного героя?

Аргументы поневоле сдвигаются в область художественной литературы, но тут как раз именно Стросон — главный виновник, потому что почти все доводы, которыми он подкрепляет свою нигилистическую точку зрения, представляют собой отсылки к литературе и мнениям писателей. Он упоминает и цитирует Генри Джеймса, Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда, Мишеля Монтеня, Джона Апдайка, Сомерсета Моэма, Джона Солтера, а также философов, психологов и даже физика в попытке собрать корпус возражений против «нарративистов», но все эти возражения имеют одинаковую импрессионистическую окраску и не обладают убедительной силой логического аргумента. Более того, писатель-беллетрист в подобном споре — самый ненадежный свидетель, поскольку по роду своего ремесла он просто обязан воплощаться в персонажей, резко отличных от себя, то есть как бы ветвить линию собственного сюжета, и никому не придет в голову отождествлять Изабель Арчер с Джеймсом, Анну Каренину с Толстым и даже Эмму Бовари с Флобером — несмотря на декларацию этого последнего.

У Стросона, впрочем, есть давний оппонент, американский философ Мария Шехтман, с которой он, по собственному признанию, дискутирует уже лет 20. Поначалу она придерживалась «сильной» теории нарративности, то есть приписывала сюжетный взгляд на жизнь большинству людей, но под влиянием Стросона модифицировала свою точку зрения. Согласно ее нынешним взглядам, можно выстроить спектр от разрозненных и бессвязных эпизодов до полного сюжетного единства, как бы выстроенного пером искусного автора. Шехтман отбрасывает обе крайности: первая слишком смахивает на заболевание психики вроде синдрома Корсакова; вторая, которую она именует quest, нереалистична и игнорирует многочисленные жизненные коллизии. Но где-то посередине по-прежнему остается наша неуемная страсть к преодолению и достижению, и пусть она свойственна лишь меньшинству, никаким ворохом контрпримеров ее не опровергнуть. (С короткой и популярной дискуссией Стросона с Шехтман можно ознакомиться в сети).

Взгляды Стросона по вопросу биографического нарратива мне не кажутся убедительными, а его более фундаментальных философских воззрений, лежащих в основе его позиции, я здесь касаться не буду. Я хотел бы выделить лишь один из аспектов его возражений, самый важный для меня: мнение о том, что «сильный» нарратив, то есть такой, в котором сам персонаж хотя бы время от времени берет на себя роль автора и редактора, не только фиктивен, но даже предосудителен. Прежде всего, уже сама эта формула парадоксальна: если ничего нет, то и вреда быть не может. Тем не менее, нелепо отрицать, что эскиз маршрута во времени — неотъемлемая часть человеческой жизни, точно так же, как и маршрут на местности, где мы не можем себе позволить передвигаться чисто стохастически.

Подавляющее большинство из нас никогда не станет, или уже не стало, великими физиками, предпринимателями или кулинарами. Но это не значит, что маршрут бесполезен, без него мы просто не в состоянии стать людьми. Человеческая жизнь — не обязательно и не исключительно выстраивание карьеры и обретение успеха в глазах третьих лиц, это еще и этическая сверзадача, в которой роль дорожной карты незаменима. И если мы на склоне лет видим в наших ошибках, моральных просчетах и даже, может быть, подлостях, просто отдельные случаи, а не настоятельные напоминания и горькие уроки, мы провалились — и как авторы, и как редакторы.