Путешествие из Омска в Омск. (Дураки) шансон и дороги

В июне мне пришлось проделать две с половиной сотни километров до Окунево по правобережью и четыреста до Знаменского - по левобережью Иртыша. Вид западно-сибирской равнины таков, что если человек заснёт и очнётся через тысячу километров, то он не заметит разницу в пейзаже за окном. За окном будут проплывать весёлые березовые колки среди полей, тополёвые лесополосы, придорожные серые деревушки, стада коров, километровые знаки, цифры на которых вроде бы обозначают перемещение в пространстве, но при этом расстояние от исходной точки маршрута до конечной всё равно остаётся как бы за миллионы световых лет.

Состояние дорожного покрытия дополнительно уверяет сознание в этой иллюзии. Оно одинаково плохо – точнее, плохо разнообразно, но удручающе однообразно препятствует движению. Вдавленные колеи сменяются выбоинами на асфальте, выбоины плавно переходят в окончательно разрушенные участки, стыдливо – как фиговым листком – прикрытые щебенкой. Потом всё повторяется в иной комбинации, снова и снова. Машина непрерывно тормозит, лавирует между ямами, идёт по встречке, выезжает на обочины в тщетной попытке оспорить действительность, найти безопасный и быстрый путь там, где его нет в принципе.Унылая плоскость равнины и удручающая неспособность разогнаться. Чтобы преодолеть пространство – согласитесь, в этом есть нечто. Музыкальный рефрен такой безнадежности – шансон.Поскольку я страдаю модным ныне типом умопомешательства – поиском заговора во всём и вся – то незатейливые песенки под три аккорда кажутся мне совсем не случайными. Их появление и распространение кому-то очень нужно.Я уж не рассматриваю блатняк, к которому шансон восходит генетически, как символ веры и «Капитал» воровского образа жизни. По образу и подобию воровского круга с тюрьмами выстроена жизнь в России, где высшая каста является принципиальными ворами, которым работать и что-то создавать «в падлу», но зато они имеют право пользоваться трудом «мужиков» - всего работоспособного населения. Ну, там ещё опущенные для остроты жизни и тому подобное . Несмотря на то, что воровское мурло прикрыто лоском респектабельности, оно всё равно проявляется во всех деталях жизни и чувствуется весьма остро. Поэтому любовь сограждан из «мужиков» к блатняку меня сильно удивляет (как не удивляет любовь к оному среди элиты). Это как бы евреи в нацистских гетто с упоением распевали бы «Хорст Вессель» и коллекционировали грамзаписи фашистских гимнов.Речь всё-таки о шансоне (простите, милые моему сердцу подлинные французские шансонье, которые в гробу переворачиваются от такого употребления слова в варварской Тартарии). То есть – об адаптации воровской морали к мировоззрению «мужиков», лайт-версии для быдла. Тут отсутствуют наиболее одиозные черты блатняка, могущие покоробить нежные души идеологически обрабатываемых – например, прямой призыв воровать или сношать всё, что шевелится. Быдляк, оно конечно, делает и то и другое, но в статусе «голубого воришки», которому немного совестно от того, что он прибирает то, что плохо (с его точки зрения) лежит и ходит налево. Совестно совсем немного, как раз в той степени, чтобы считать себя типа порядочным человеком. Самоуважение к себе, любимому, как к настоящему и крутому мужику в шансоне присутствует. Беда только в том, что объективно такого уважения быть не может. Персонаж шансона и его слушатель – типичное быдло по морали, профессии и социальному положению.Я не припомню шансон, в котором бы упоминалась хотя бы одна профессия кроме шоферской. Нет ни монтажников-высотников, строителей, моряков, геологов, обычных персонажей песен моей юности. Нет, поймите правильно, я чрезвычайно уважаю людей, способных водить машину, особенно профессионально – поскольку абсолютно лишён реакции, чувства расстояния и умения собрать что-то сложнее мясорубки. Но представление о том, что только шоферская профессия является единственной достойной настоящего мужчины заставляет задуматься. То есть, восхваляется человек, который только обслуживает? Автомобили сами по себе ничего не производят, они предназначены только для перемещения грузов, для обычного обслуживания. Они необходимы, как необходима человеку кровь, разносящая кислород по органам тела. Функция архиважная, без этого нельзя – а где. Позволительно спросить, где всё остальное – где производство-то? Об уровне понимания шансона свидетельствуют тот факт, что шансон не задаётся такими вопросами – мол, всегда будет то, что будут перевозить мужественные немногословные мужики на своих стальных конях. А если не будет? Переход населения к извозу в любой экономике считается признаком её деградации – это единственный доступный способ обслуживания, где можно заработать хоть что-то. И выходит, что шансон не замечает развал экономики, превращения населения в обслуживающий персонал.Шансон даже не понимает, что смысл существования воспеваемой им свободной жизни – дороги – не появляются и ремонтируются сами по себе. Они типа есть изначально и пребудут вечно. А ведь дороги-то становятся всё хуже, можно увидеть, так сказать, в натуральную величину, их конец, когда они превратятся в расплывающиеся насыпи. Тогда вместе с ними уйдут персонажи шансона и его почитатели. Но пока эта зависимость не осознается. Пока будет шансон – дороги ремонтироваться не будут, ибо воспитываемое (а это именно воспитание!)на нём население не в состоянии сделать простейшие логические умозаключения.Шансон и дороги - сочетание вроде «стрелы Аримана», описанной Ефремовым в «Часе Быка», то есть цепи обстоятельства, каждая последующая ступень которой только ухудшает положение – из-за того, что в момент выбора отсекаются лучшие и оптимальные возможности.Шансон и дорога – две стороны ленты Мёбиуса. Которая на самом деле состит из одной стороны и замкнута на себя самоё.Так что всё правильно:«Шансон и дороги – близнецы –братья.Кто более истории ценен?Мы говорим шансон – подразумеваем дороги.Говорим дороги – подразумеваем шансон». (почти (с) да прости меня Владимир Владимирович….

Дорога в России сейчас – это не символ сакрального движения в каком-то направлении, она превратилась в знак примитивного обыденного перемещения из одного пункта в другой. Прорыв в неизвестность сменился суетой муравьиной тропы, по которой гуськом взад-вперед заданным маршрутом бегают безмозглые носильщики. Всё равно в ней нет смысла – нет смысла в перемещении товаров и денег там, где нет настоящей экономики, где нет жизни. Там, где воля и разум материализуют человеческую энергию в предприятия, где создаётся что-то новое – туда дороги притягиваются как орбиты космических объектов попадают в сферу притяжения звезд и больших планет.Поэтому нет смысла в хорошей дороге. Она достаточна в таком виде, в котором она есть – разваливающаяся на части, не способствующая, но скорее препятствующая движению. Дорогу обрамляют заросшие сорняками поля, развалины животноводческих комплексов, в которых фермы торчат как ребра скелета динозавров., посеревшие от ветхости деревушки. ..Я спасался от шансона старыми записями. Воткнул в уши затычки наушников и перелистывал советские альбомы на электронной книге. Исключение сделал только для Богушевской, последней из могикан хорошего вкуса и настоящей страсти к творчеству.Крылатов, Рыбников, Тухманов. Пахмутова, ранние Аквариум, Наутилус. Удивительно, как рядовая советская эстрада мощно звучит на фоне эстрады современной. (я не идеализирую советскую эстраду, 90% в ней составляли номенклатурные подделки – но всё-таки 10% были настоящими: сейчас на настоящее я не дам и одного процента). Вроде бы рядовые песни рядовых исполнителей, стандартные записи, выполненные на стандартном оборудовании – весьма небогатом по сравнению с современными ему западными производителями и совсем уж примитивным по сравнению с днем сегодняшним.Поражала сложность внутреннего мира тех, кто пел, и тех, кто это слушал. Песни были о любви, о том почти религиозном чувстве вселенской благодати, которая снисходит на человека и без которой жизнь пуста. (в жизни, оно конечно, всё не так, но на то и песня, чтобы в ней было всё не так как в жизни). Просить о любви может только человек, у которого есть всё остальное – дом, работа, творчество, увлечения, уверенность в завтрашнем дне. Голодный сперва просит о хлебе. Бездомный – об угле. Вот эта уверенность, что всё земное уже доступно телу и это душа взыскует гОрнего – так остро воспринимается сейчас, когда телу доступно не так много, когда жизнь примитивизирована до уровня шансона, а любовь опошлена до секса. Пелось для людей, много знавших, причастных настоящему творчеству, что составляет кульминации настоящей работы. Такие люди чувствуют фальшь, как чувствует применение неправильного оборота речи те, кто много читает, и те, кто замечает сбой в ритмичной работе механизма. И такая любовь как благодать воспринималась как дар, и петь о ней имели право те, кто были отмечены этим даром (так хотя бы считалось – что у творца обязательно должен быть талант). В такой системе ценностей представление о том, что песню можно спродюссировать, написать для определенной группы потребителей и получить за счёт этого успех – казалась тогда кощунством: любовь не может быть за деньги, песня о ней может породить только искреннее чувство, а не желание заработать.Я заключил себя в капсулу времени. В ней просуществовал до самой Тары. Смотреть на настоящее было неохота.